... slsrx tmblg

"Как я уже писал, я не люблю соревнований — ни в повседневной жизни, ни в профессиональной сфере. Это не моя стихия. Извините за банальность, но в мире очень много людей, и все они разные. Каждый из нас ориентируется на свои собственные ценности, и я не исключение. Несовпадение ориентиров может привести к разногласиям, которые, в свою очередь, могут явиться причиной тотального взаимонепонимания. В результате имеем несправедливую критику. Стоит ли говорить, что когда тебя не понимают да еще и несправедливо критикуют — ничего приятного в этом нет. Более того, это может очень сильно задеть и даже ранить.
Чем старше я становился, тем больше убеждался, что такого рода горький жизненный опыт нам необходим. Ведь если вдуматься, только благодаря этим различиям каждый из нас формируется как личность и может сохранить свою независимость. Взять, к примеру, меня, человека пишущего. Благодаря способности замечать в пейзаже то, чего не замечают другие, ощущать происходящее иначе, чем они, и описывать все это своими словами, я пишу так, как могу писать только я. А потом происходит что-то необъяснимое: то, что я написал, вдруг начинает читать, прямо скажем, немаленькое количество людей. Значит, то, что я — это именно я, а не кто-то другой, для меня чрезвычайно важно. Это мой капитал. Душевная боль — вот та цена, которую мы платим за свою независимость.
Это принципиальная позиция, и я действовал и действую соответственно. Какая-то часть меня невольно жаждет одиночества. Да и вообще, для людей моей профессии (хотя, конечно, и тут все бывает очень по-разному) одиночество — это неизбежность. Однако это чувство полной изолированности, как выплеснувшаяся из бутылки кислота, может разъесть ваше сердце, растворить его до полного исчезновения. Словно обоюдоострый меч, одиночество защищает вас, но в то же время незаметно ранит изнутри. Я чувствую эту опасность — прежде всего благодаря своему жизненному опыту — и должен изжить ее через постоянное движение. Иногда для того, чтобы умерить вредное воздействие внутреннего одиночества, приходится перешагивать через себя в попытке увидеть более широкий жизненный контекст, но это происходит не сознательно, а инстинктивно.
Постараюсь объяснить конкретней.
Если меня несправедливо (по крайней мере, с моей точки зрения) критикуют или если кто-то, кто должен был меня понять, почему-то меня не понял, тогда я бегаю немного дольше, чем обычно. То есть благодаря добавочному бегу я как бы избавляюсь от добавочного недовольства. К тому же бег помогает мне понять, насколько все-таки я слабое и ограниченное существо. Я воспринимаю это на самом низшем, физиологическом уровне. А еще, чем больше я бегаю, тем я становлюсь выносливее. Если я злюсь, я направляю эту злость против себя. Если я в чем-то раскаиваюсь, я использую эту возможность, чтобы стать лучше. Я всегда старался жить именно так. Я незаметно впитываю в себя все, что в состоянии впитать, а потом, стараясь изменить до неузнаваемости, ввожу это в сюжет повести или романа.
[…]
Я вовсе не хвастаюсь — да и кому придет в голову хвастаться такими вещами, — но я умом не блещу. Я из тех, кому надо пережить, прикоснуться для того, чтобы понять. О чем бы ни шла речь — пока я не увижу это собственными глазами, все равно не поверю. Я физиологичен, а не интеллектуален. Нет, я, конечно, обладаю неким интеллектом, ну, или, по крайней мере, думаю, что обладаю. Потому что если бы интеллект у меня напрочь отсутствовал, я бы вряд ли смог сочинять рассказы и повести. Я не привык руководствоваться логическими умопостроениями и не считаю сомнительные интеллектуальные спекуляции достойным источником энергии. Только под воздействием серьезной физической нагрузки, когда мускулы мои ноют (а иногда вопиют), мой мыслительный аппарат вдруг начинает работать на полную катушку, и тогда я словно прозреваю. Нужно ли говорить, что на то, чтобы пройти этот путь шаг за шагом и прийти к какому-то выводу, требуется уйма времени и усилий?"

"

Фильм мог бы называться не “На странных берегах”, а как песня Алексея Хвостенко — “В стране больших бутылок”. Бутылки — равноправные с пиратами участники действия. Причем, в соответствии с карнавальной традицией, то бутылки используются не по назначению, то бутылками оказываются неожиданные предметы. Взять хотя бы деревянную ногу Барбоссы: на поверку она оказывается вместилищем изрядного количества доброго рома. А его рассказы о том, как он лишился ноги в смертельной схватке с ожившими корабельными канатами, смахивают на белогорячечный бред: скорее уж спьяну под трамвай попал.

Черная Борода, напротив, хранит в бутылках все когда-либо захваченные им корабли. Так что когда в финале Джек закидывает на плечо мешок с коллекцией Бороды, кажется, что путь его лежит прямиком к пункту приема стеклотары. Да и говорит при этом, описывая другу Гиббсу (Кевин Макнелли) грядущий обряд освобождения кораблей из стеклянного плена, нечто странное: дескать, нам потребуются арбалет и козел, ты будешь играть на трубе, а я — делать “вот так”. И совершает руками такие пассы, что на мгновение напоминает то ли Бориса Гребенщикова, то ли Сергея Курехина, дирижирующего своей “Поп-механикой”.

"

"Я никогда не думал, что буду грезить о Берлине, как о рае … земном (рай небесный, пожалуй, скучноват - и столько там пуха - серафимского - что, говорят, запрещается курить. Иногда, впрочем, сами ангелы курят - в рукав -, а когда проходит архангел - папиросу бросают: это и есть падающие звезды)"

"

Прости сию похвальбу: отважный
гляжу без оптики я всерьёз
на распахнувшийся космос, влажный,
от раскалённых несметных звёзд.
Ведь есть одна среди них, с которой
не надо света — признал поэт.
Свою Сальери назвал Изорой.
А имя нашей — не знаем, нет.

Конечно, тут разговор отдельный,
есть тайнозрители-доки, но
один волчара, другой похмельный,
а встретить третьего не дано.
Но чем отчётливее старею
иль задыхаюсь на пять минут,
тем несомненнее и скорее
узнаю, как же её зовут.

"

"I’d love to be able to say that everything is pre-figured. I’d love to tell you I’m Bobby Fischer and I’m playing this game 20 moves ahead, but it’s just not true. The writers and I, once we created the Cousins and put them into motion, the problem that we saw for ourselves was, “My God, how do we pay this off?” It’s the exhilarating thing about this job and it’s the terrifying thing about this job: We actively try to paint ourselves into corners at the end of episodes - at the end of seasons, at the end of scenes sometimes - and then we try to extricate ourselves from those corners. So far, so good. But one of these days, we’ll probably paint ourselves into a corner we can’t escape from."

"Я не вполне понимаю нынешнее увлечение московской интеллигенции Вуди Алленом. Точнее, не понимаю, почему оно разыгралось именно сейчас. В студенческие годы я и сам им переболел и до сих пор с удовольствием пересматриваю его классические фильмы 1970-х. Но новые проекты Аллена вроде Vicky Christina Barcelona, Match Point и Whatever Works, как один неряшливо написаны (герои постоянно объявляют свою классовую принадлежность, чувства и намерения вслух), конфетно и вместе с тем плоско сняты, манерно сыграны и, главное, напрочь лишены новых идей. Раньше это компенсировалась меткими наблюдениями из жизни «болтающих классов». Теперь, увы, Аллен живет в таком разреженном воздухе, что не способен на меткие наблюдения ни о чем: даже пожилые успешные кинорежиссеры у него выходят не вполне натурально, не говоря уже о нимфетках и аспирантках. Жаль, что в России его фильмам достается внимание людей, мимо которых пролетают ленты, скажем, Николь Холофсенер или Тамары Дженкинс. Или того же Ноа Баумбаха, который хоть и неприятен, но бьет в точку — как Аллен 35 лет назад."

"Yesterday is history. Tomorrow is a mystery. And today? Today is a gift. That’s why we call it the present."

"

Существуют два образчика народной мудрости, касающиеся лягушек в кувшинах. Один - бодрая, в некотором роде протоамериканская притча о лягушке, которая упала в кувшин с молоком и, отказавшись покориться судьбе, ожесточенно дрыгала лапками, чтобы не утонуть, - и в конце концов сбила молоко в твердую масляную платформу для спасительного прыжка. Вторая мудрость гласит, что лягушка, брошенная в крутой кипяток, выпрыгнет, в то время как лягушка в постепенно подогреваемой воде так и сварится, ничего не заметив. Обе аллегории используют один и тот же реквизит и содержат одну и ту же мораль: постепенные действия дают положительный результат - разве что героиня выживает в одной и дохнет в другой. Всё зависит от того, что считать положительным результатом.

После четырех месяцев очумелого бултыхания я казался себе наихудшей возможной комбинацией двух лягушек. Я плавал в кипятке, прекрасно осведомленный о температуре, и пытался сбить воду в масло. Этот образ не выходил у меня из головы: лягушка дрыгает лапками среди изгибающихся колонн пузырьков, и оптимизм все еще читается в ее сваренных вкрутую глазах.

"