... slsrx tmblg

"Как я уже писал, я не люблю соревнований — ни в повседневной жизни, ни в профессиональной сфере. Это не моя стихия. Извините за банальность, но в мире очень много людей, и все они разные. Каждый из нас ориентируется на свои собственные ценности, и я не исключение. Несовпадение ориентиров может привести к разногласиям, которые, в свою очередь, могут явиться причиной тотального взаимонепонимания. В результате имеем несправедливую критику. Стоит ли говорить, что когда тебя не понимают да еще и несправедливо критикуют — ничего приятного в этом нет. Более того, это может очень сильно задеть и даже ранить.
Чем старше я становился, тем больше убеждался, что такого рода горький жизненный опыт нам необходим. Ведь если вдуматься, только благодаря этим различиям каждый из нас формируется как личность и может сохранить свою независимость. Взять, к примеру, меня, человека пишущего. Благодаря способности замечать в пейзаже то, чего не замечают другие, ощущать происходящее иначе, чем они, и описывать все это своими словами, я пишу так, как могу писать только я. А потом происходит что-то необъяснимое: то, что я написал, вдруг начинает читать, прямо скажем, немаленькое количество людей. Значит, то, что я — это именно я, а не кто-то другой, для меня чрезвычайно важно. Это мой капитал. Душевная боль — вот та цена, которую мы платим за свою независимость.
Это принципиальная позиция, и я действовал и действую соответственно. Какая-то часть меня невольно жаждет одиночества. Да и вообще, для людей моей профессии (хотя, конечно, и тут все бывает очень по-разному) одиночество — это неизбежность. Однако это чувство полной изолированности, как выплеснувшаяся из бутылки кислота, может разъесть ваше сердце, растворить его до полного исчезновения. Словно обоюдоострый меч, одиночество защищает вас, но в то же время незаметно ранит изнутри. Я чувствую эту опасность — прежде всего благодаря своему жизненному опыту — и должен изжить ее через постоянное движение. Иногда для того, чтобы умерить вредное воздействие внутреннего одиночества, приходится перешагивать через себя в попытке увидеть более широкий жизненный контекст, но это происходит не сознательно, а инстинктивно.
Постараюсь объяснить конкретней.
Если меня несправедливо (по крайней мере, с моей точки зрения) критикуют или если кто-то, кто должен был меня понять, почему-то меня не понял, тогда я бегаю немного дольше, чем обычно. То есть благодаря добавочному бегу я как бы избавляюсь от добавочного недовольства. К тому же бег помогает мне понять, насколько все-таки я слабое и ограниченное существо. Я воспринимаю это на самом низшем, физиологическом уровне. А еще, чем больше я бегаю, тем я становлюсь выносливее. Если я злюсь, я направляю эту злость против себя. Если я в чем-то раскаиваюсь, я использую эту возможность, чтобы стать лучше. Я всегда старался жить именно так. Я незаметно впитываю в себя все, что в состоянии впитать, а потом, стараясь изменить до неузнаваемости, ввожу это в сюжет повести или романа.
[…]
Я вовсе не хвастаюсь — да и кому придет в голову хвастаться такими вещами, — но я умом не блещу. Я из тех, кому надо пережить, прикоснуться для того, чтобы понять. О чем бы ни шла речь — пока я не увижу это собственными глазами, все равно не поверю. Я физиологичен, а не интеллектуален. Нет, я, конечно, обладаю неким интеллектом, ну, или, по крайней мере, думаю, что обладаю. Потому что если бы интеллект у меня напрочь отсутствовал, я бы вряд ли смог сочинять рассказы и повести. Я не привык руководствоваться логическими умопостроениями и не считаю сомнительные интеллектуальные спекуляции достойным источником энергии. Только под воздействием серьезной физической нагрузки, когда мускулы мои ноют (а иногда вопиют), мой мыслительный аппарат вдруг начинает работать на полную катушку, и тогда я словно прозреваю. Нужно ли говорить, что на то, чтобы пройти этот путь шаг за шагом и прийти к какому-то выводу, требуется уйма времени и усилий?"

"

Фильм мог бы называться не “На странных берегах”, а как песня Алексея Хвостенко — “В стране больших бутылок”. Бутылки — равноправные с пиратами участники действия. Причем, в соответствии с карнавальной традицией, то бутылки используются не по назначению, то бутылками оказываются неожиданные предметы. Взять хотя бы деревянную ногу Барбоссы: на поверку она оказывается вместилищем изрядного количества доброго рома. А его рассказы о том, как он лишился ноги в смертельной схватке с ожившими корабельными канатами, смахивают на белогорячечный бред: скорее уж спьяну под трамвай попал.

Черная Борода, напротив, хранит в бутылках все когда-либо захваченные им корабли. Так что когда в финале Джек закидывает на плечо мешок с коллекцией Бороды, кажется, что путь его лежит прямиком к пункту приема стеклотары. Да и говорит при этом, описывая другу Гиббсу (Кевин Макнелли) грядущий обряд освобождения кораблей из стеклянного плена, нечто странное: дескать, нам потребуются арбалет и козел, ты будешь играть на трубе, а я — делать “вот так”. И совершает руками такие пассы, что на мгновение напоминает то ли Бориса Гребенщикова, то ли Сергея Курехина, дирижирующего своей “Поп-механикой”.

"

"Я никогда не думал, что буду грезить о Берлине, как о рае … земном (рай небесный, пожалуй, скучноват - и столько там пуха - серафимского - что, говорят, запрещается курить. Иногда, впрочем, сами ангелы курят - в рукав -, а когда проходит архангел - папиросу бросают: это и есть падающие звезды)"

"Я не вполне понимаю нынешнее увлечение московской интеллигенции Вуди Алленом. Точнее, не понимаю, почему оно разыгралось именно сейчас. В студенческие годы я и сам им переболел и до сих пор с удовольствием пересматриваю его классические фильмы 1970-х. Но новые проекты Аллена вроде Vicky Christina Barcelona, Match Point и Whatever Works, как один неряшливо написаны (герои постоянно объявляют свою классовую принадлежность, чувства и намерения вслух), конфетно и вместе с тем плоско сняты, манерно сыграны и, главное, напрочь лишены новых идей. Раньше это компенсировалась меткими наблюдениями из жизни «болтающих классов». Теперь, увы, Аллен живет в таком разреженном воздухе, что не способен на меткие наблюдения ни о чем: даже пожилые успешные кинорежиссеры у него выходят не вполне натурально, не говоря уже о нимфетках и аспирантках. Жаль, что в России его фильмам достается внимание людей, мимо которых пролетают ленты, скажем, Николь Холофсенер или Тамары Дженкинс. Или того же Ноа Баумбаха, который хоть и неприятен, но бьет в точку — как Аллен 35 лет назад."

"Продавец фальшивых (или все-таки краденых?) духов на Бродвее и Канал-стрит, увидевший выходящего из-за угла полицейского. Разложенные на тротуаре коробки моментально оказываются в чемодане, табурет складывается и теряет третье измерение, молния чемодана с визгом съезжается — и коробейник перевоплощается в невинного туриста. О его истинной сущности напоминает лишь никуда не ушедший парфюмерный запах."

"Комикс — ну или по крайней мере такой комикс, как «Хранители», — это совершенно особый, выглядящий страшно свежим способ рассказывать истории. И это именно литература, никоим образом не, например, живопись; просто импульсы «литературности» генерируются совсем по-другому, с помощью других техник. Это роман, рас­ширяющий представление о литературе вообще, о ее возможностях — и способностях к трансформации. Удивительно: набор типов романа, обычно считающийся ограниченным, оказывается, не конечен. Роман может выглядеть как роман Филдинга, роман Толстого, роман Набокова, роман Роб-Грийе — и роман Алана Мура; и это радикальное обновление, капитальный ремонт, самая выдающаяся за последние десятилетия мутация жанра."

"

Который месяц не могу отделаться от «Дороги перемен», прилипла ко мне как жвачка, все время что-то про нее напоминает. Зеркала занавесить пришлось, все шляпы выкинуть. До дикого доходит. Прихожу в пятницу на «Монстров против пришельцев» (которые — ничего особенного, выручает, как обычно, Гармаш), сажусь и что вижу? Девушка выходит замуж за хлыща, они собираются ехать в Париж — «он будет иностранным корреспондентом, я буду ходить в Лувр…» — потом ему предлагают хорошую работу где-то в средней полосе, у нее — глаза на мокром месте. Ну, все, думаю, сейчас будет резиновая груша — но тут, бац, с неба на них падает метеорит.

То есть Мендес с Йейтсом сгущают все-таки, выход возможен.

"

"В книге о приватизации, свалившей реформаторское правительство-97, Чубайс писал, что по уровню коррумпированности государственных институтов, развития производства и зрелости общественных отношений современная (тогдашняя) Россия соответствует американским 30-м — периода постдепрессии, гангстерского раздела теневой экономики, дешевой рабочей силы и бума шоу-бизнеса. Выходит, сегодня мы соответствуем 40-м: медленное нагуливание жирка, гонора и внутренней паники, о которой неопровержимо свидетельствует русский экран-2008 и Балабанов, пророк его."